?

Log in

No account? Create an account

Цифровой самиздат Елены Литвин

ГЕДОНИЗМ. ЭСКАПИЗМ. ГУМАНИЗМ.

Previous Entry Share Next Entry
Остановите Маяковского, или невыносимое уродство бытия
litvinen

Как-то я купила на распродаже две тарелки. Изысканные тарелки с цветочным рисунком - каждая возлежала в отдельной стильной коробке на ложе из искусственного шелка, - были дорогие даже с пятидесятипроцентной скидкой, но они были настолько красивы, что, рискуя уронить изящные упаковки, дрожащими пальцами я, поколебавшись добрых минут пятнадцать, все-таки опустила их в свою тележку, одновременно судорожно придумывая своему расточительству и мотовству оправдания. Подарю кому-нибудь по особо торжественному случаю… случай нагрянет, а у меня уже все готово!.. они же с такой хорошей скидкой!.. они такие красивые… больше не буду, честно-честно, это последний раз!..
Дома я открыла коробки – рисунки на тарелках были разные – полюбоваться, и, наверное, чтобы начать постепенно готовить себя к предстоящей разлуке, и в этот момент мне стало себя как-то болюче жалко. Потому что по всему выходило, что кого-то и чей-то дом я нахожу более достойными этой красоты, чем себя саму и свой собственный дом. Моя кухонька показалась мне в тот момент какой-то поникшей, как забитая деревенская девушка, уже давно смирившаяся с кошмарным пониманием, что она недостойна чужого внимания и хорошего к себе отношения, а потому на них уже и не претендующая. Рассердившись на себя за подобное не бережное, нелюбящее и неуважительное отношение к себе, я решила, что никому дарить тарелки не буду.
Роем злющих, остервенело-агрессивных ос из растревоженного гнезда в мой мозг вонзились сомнения. Непрактично, дорого, куда ты их поставишь – у тебя даже шкафов с семейными «хрусталями» нет, есть с таких тарелок? – да ты с ума сошла? – уж если и обладать такими тарелками, то только храня их, как реликвию, в музейных условиях, ты ненормальная, что ли, такие тарелки себе покупать, можно обойтись чем-то попроще и подешевле, - ну и далее по тексту.

В следующий раз я «троллила» своих ос намеренно и даже с некоторым злорадством. К упаковке красивых – тоже недешевых, но тоже с приличной скидкой - полотенец со стразиками я протягивала руку, с вызовом сформулировав свою цель как «беру для себя, потому что это очень красиво, а я хочу пользоваться красивыми вещами, к тому же, это не намного дороже какого-нибудь уродливого смоленского текстиля рядом» Ошарашенные моей наглостью осы, сильно обескровленные произведенной мною инсектицидной обработкой, тихонько недовольно жужжали в глубине подсознания, уже практически не опасные для моей воли.  
Каждая вещь обладает своим потенциалом «радования красотой»: что-то перестает восхищать уже через три взгляда на себя, что-то способно вызывать это сладкое обмирание от восторга на протяжении многих лет. На моих тарелках даже кусок банальнейшей зауряднейшей вчерашней пиццы выглядит как королевское угощение. А каждое прикосновение к полотенцам неизбежно вызывает желание немедленно кого-то поблагодарить за это невероятное удовольствие – видеть красоту.

Собираясь в очередную поездку, я снова столкнулась с необходимостью придумать, как быть с котами. Просить кого-либо приходить и кормить их ужасно не хотелось: я сама прекрасно осознаю, насколько это обременительно – каждый день выкраивать время, чтобы убирать и ухаживать за чужими животными в чужой квартире. Кроме того, даже самый отзывчивый и услужливый кошачий надсмотрщик не сможет обеспечить – и упрекать его за это не повернется язык – должного внимания животным и необходимой уборки квартиры. Чистюли-коты порой настолько старательно стремятся замаскировать свидетельства своей «небожественности» в лотке, что умудряются изгвоздаться в эти свидетельства с ног до головы – а потом прогуляться этими лапами по столам и по кроватям. Возвращаясь из путешествий и обнаруживая такую картину, каждый раз я, отмывая дом и заливаясь горючими слезами, думала о том, что ни один город мира не стоит того, чтобы платить такую цену за возможность созерцать его воочию.
Определить котов на несколько дней в специализированную гостиницу, где их накормят, почистят их горшки, поиграют с ними, гарантируя мне сохранность квартиры в том виде, в котором я ее оставляла до отъезда, - я впервые решилась на пятом году нашей довольно активной туристической жизни. Раньше эта мысль не приходила мне в голову даже вовсе не из-за стесненного финансового положения семьи – нет, кошачья гостиница - это не так и дорого. А просто потому, что «нельзя»

Моя бесконечно уважаемая мною подруга в нашу последнюю встречу начала разговор со следующей фразы: «не знаю, что это было – глупость или геройство, но на прошлой неделе я сделала вот что…»
А сделала она следующее. Ей позвонила подружка ее дочери. Молодая девушка в детстве осталась без родителей, и несколько лет назад - без бабушки, которая ее растила. Спортсменка, она участвовала в соревнованиях в другом городе, и позвонила, потому что больше ей некому было позвонить. Она жаловалась, что очень устала, что у нее высокая температура, что в перерывах между выступлениями она натерпелась унижений от соперниц: на соревнования она вынуждена была поехать одна, тренер не смог поехать с ней, а потому ее некому было защитить. Девушка заняла первое место, одержала серьезную победу, но единственный, кто пришел ей на ум, когда она отчаянно нуждалась в человеческом участии, поддержке и утешении, когда она одна, больная и измученная, сидела на вокзале, где ей предстояло еще полсуток ждать поезда, - единственный, кто пришел ей на ум – по-сути, посторонний и чужой ей человек, - мать ее подружки.    
«Мне стало ее нечеловечески, ну вот просто невыносимо по-матерински жалко, и я сказала, что я приеду за ней, хотя ей самой никогда бы и в голову не пришло попросить меня об этом. А потом, положив трубку, я пришла в ужас от того, что я сделала, - продолжала свой рассказ моя подруга. - Мне предстояла тысяча километров туда и обратно, в мой единственный выходной, в тот момент, когда мое финансовое положение не настолько уж и блестящее, и, кроме всего прочего, я обещала маме свозить ее на кладбище, навести порядок на могилках, - признаюсь честно, за свой спонтанный альтруизм я ругала себя последними словами. Я даже уже собралась перезвонить этой девчушке и соврать, что что-то случилось с машиной, но я отложила телефон и решила, прежде чем отказать, докопаться до истинной причины своих переживаний. Я хотела помочь этому бедному ребенку. В конце концов, не так уж и много денег нужно на этот бензин. И, если подумать, не так часто - далеко не каждый день - возникают эти ситуации: когда окружающим по-настоящему нужна наша помощь. А на кладбище можно съездить и в другой день, к тому же меня ощутимо раздражала такая расстановка приоритетов: дань уважения мертвым по всему выходила более важной и значимой миссией, чем человеческое отношение и внимание к пока еще живому человеческому существу. То есть причины моего нежелания ехать были явно не в этом: не в равнодушии, не в деньгах и не в занятости. Но понимание, в чем же тогда дело, ускользало от меня. В тот момент я вспомнила одну историю. Пятнадцать лет назад, когда я лежала в роддоме, к нам в палату подселили девушку. По ней было видно, что живут они с мужем более, чем скромно: никакой съестной «ссобойки» у нее не было, а, поскольку ее положили уже ближе к вечеру, ужин ей, согласно уставам учреждений нашей гуманнейшей, воспетой в балладах медицины, был не положен. Мы сидели в палате, она рассказывала о своих горестях – ее экстренно госпитализировали из-за начавшегося кровотечения, - и то и дело жалобно сетовала, что хочет есть. Знаешь, я не могу найти этому объяснений, я не понимаю, почему мне не пришло это в голову, но я почему-то не предложила ей накормить ее. У меня были в холодильнике продукты – творог, ряженка, - зная, как кормят в наших больницах, мама регулярно приносила мне еду. Смешно сказать, но прошло вот уже пятнадцать лет, а я помню этот случай, и меня до сих пор мучает не проходящее чувство вины – она хотела есть, я могла ее накормить, но я не сделала этого, потому что я не подумала об этом. Та девушка, я почти не сомневаюсь, уже и не помнит меня, узнай она, что я так переживаю о ней столько лет спустя – она, наверное, была бы в шоке. Я поняла, что если я не съезжу за этим больным ребенком, то потом я не прощу себе этого до конца жизни. Я сказала дочке, что еду за ее подружкой и увидела, как в глазах моего ребенка загорелись уважение, восхищение и благодарность. «Мамочка, я так тебя люблю!» - бросилась она мне на шею: она хотела, но не отваживалась попросить меня сделать это. И аккурат в ту минуту мне стали понятны истинные мотивы моего мимолетного желания отказаться от поездки: это был тот же страх, что останавливал мою дочь. То есть я, взрослый человек, который хочет помочь, может помочь, боюсь помочь, потому что меня за это отругают»
Потому что нельзя. Потому что в наших странных искаженных представлениях о жизни подобный альтруизм – это порицаемая ненормальность, нелепое благородство, скорее глупость, чем геройство, точнее - глупое геройство. Для ребенка вид чужого неблагополучия очень мучителен, и, хотя принято считать, что ребенок в силу детского эгоизма неспособен на сострадание, на самом деле дети очень болезненно реагируют на чужое несчастье и в них мгновенно возникает непреодолимое желание помочь. Но родительские запреты делать это – запреты помогать - приводят к тому, что во взрослом человеке эти импульсы оказываются практически полностью подавленными.

Три фрагмента моего текста, на первый взгляд, между собой никак не связанные, на самом деле иллюстрируют одну очень своеобразную и яркую особенность постсоветского сознания. В которое намертво имплантировали постулат, что деньги тратить категорически нельзя. Нельзя, даже если они у тебя есть. Нельзя, даже если ты нуждаешься в предметах и услугах, что стоят денег, которые у тебя есть. Тем более нельзя тратить деньги на других, а уж тем паче – на посторонних тебе людей.
И уж – пуще прежнего, хотя куда уж пуще! - нельзя тратить деньги на красивые вещи, которые традиционно заносятся в статью расходов с названием «всякая х@рня»
Нельзя делать себе и окружающим хорошо, удобно, комфортно и красиво.
Истоки этой нашей совершенно нездоровой жадности, нашей ненормальной больной скупости – отнюдь не в бедности. Хотя огромной популярностью пользуется объяснение, будто пережитые нашими родителями страшный дефицит и финансовые коллапсы стали причиной приобретенной ими прижимистости, меня это объяснение ни в малейшей степени не удовлетворяет – как бы не бедствовали наши отцы, суп из обоев никто не ел и дощечки вместо туфлей к ногам никто не привязывал.
Говорят, что бедность – это не отсутствие денег, бедность – это мироощущение, мировоззрение. Это менталитет. У постсоветского человека менталитет нищего.
Это выражается в нашей готовности вырывать друг другу волосы в очередях за яйцами на две копейки дешевле, давиться за халявным масленичным блином на лопате, часами стоять на сорокаградусном морозе за святой водой в крещение, в нашей убогой традиции устраивать кровавую баню за шезлонги на пляжах, разбивать военные лагеря под стенами школ и неделями ночевать в палаточных городках, чтобы записать ребенка в первый класс. Силы, которых хватило бы на совершение научных открытий, на создание гениальных шедевров, на установление мировых спортивных рекордов, у нас уходят, чтобы отвоевать свое крошечное, тесное и пыльное местечко под солнцем, на которое никто в здравом уме не позарится даже, чтобы урвать жалкий кусок черствого дешевого пирога, вожделеть который и задаром – неприлично, позорно и стыдно.
Но эта наша нищета выражается не только в материальном плане: она во всем – в нашей хвастливой готовности довольствоваться крохами, в катастрофически низком уровне притязаний, запросов, потребностей, амбиций, в «мелкотравчатости» жизненных целей и творческих задач, в патологической нечувствительности к унижению, из которой произрастают наши легендарные хамство и чудовищная бестактность, в гаденькой злопамятности и неспособности прощать мелкие, не стоящие внимания обиды и обидки, в нашем немыслимом дурновкусии, из-за которого стала возможна вся эта адская «петросяносня», в которой захлебывается наш кинематограф и шоу-бизнес, в нашем в подленьком пристрастии злорадствовать над чужими недостатками: больше всего, точнее, все, что любит знать о солнце наш человек, так это то, что на этом источнике света, тепла и земной жизни есть пятна.
Единственное, что в нас есть большое, масштабное, колоссальное, не знающее меры и границ, необъятное, как наша родина, так это наша мелочность. Нет поведения более осуждаемого, чем поведение того, «кому больше всех надо» - и проблема эта даже не столько этическая или психологическая, сколько эстетическая. Потому что подобный образ жизни и поведения – это отвратительно даже не потому, что это невыносимо унизительно, нестерпимо ниже человеческого достоинства, - а потому, что это чудовищно, вопиюще некрасиво.
Я читала статью о признанных сегодня лучшими в мире финских школах: финны убеждены, что красота интерьера, красота мебели, красота канцелярских предметов имеет огромное значение: красивый быт воспитывает человека более требовательного, мотивированного добиваться большего, осознающего, что он достоин более высокого качества жизни.
Советская страна не была заинтересована во взыскательном эстете, советской стране нужна была рабочая скотинка. Любой нормальный хозяин заботится о своих животных, кормит их, держит в тепле и следит за их здоровьем. Но даже самому лучшему хозяину не придет в голову развешивать хрустальные колокольчики в хлеву: для коровы подобная эстетика – это, право, совершенно лишнее.
Эстетический концлагерь, казарменно-арестанский советский быт, как в стихах Маяковского: «Вы любите розы, а я на них ср@л, стране нужны паровозы, стране нужен металл», привели к возникновению страшного человека – человека с начисто атрофированным чувством прекрасного, невосприимчивого к уродству окружающей его действительности: к уродству советских городов, домов, интерьеров квартир, одежды, и – как следствие - точно так же нечувствительного к уродству межличностных отношений.
Я с немалым удивлением наблюдаю, как сегодня «новые православные» женщины, бывшие модницы, любительницы дорогих духов и красивых штор, гедонистки и гурманы, вдруг с азартом облачаются в ризы и платы до бровей, и с видом мучениц стоят в церкви, своим самоотречением и отречением от своей женственности и красоты демонстрируя, как многим они готовы пожертвовать, чтобы быть принятыми в мир адептов религиозного культа, объявившего нищету духа подвигом. Действительно, уродство – это мука и подвиг для человека, особенно для женщины. Вполне возможно, что человек стал человеком вовсе не тогда, когда взял в руки палку-копалку (многие животные используют примитивные орудия труда, не становясь при этом людьми), а в тот момент, когда впервые поставил в своей смрадной пещерке букет цветов. Искусство – создание красоты во всех ее проявлениях, – чем на протяжении всей своей истории занималось человечество, - это единственное, что отличает человека от животных. Не поэтому ли мы сегодня наблюдаем жуткую картину, когда жители страны, объявившей красоту буржуазным пережитком и излишеством, массово утрачивают человеческое подобие и полностью оскотиниваются?
Нищие духом, нищие душой, нищие умом.
Уродливый человек уродует окружающую реальность: от безразличного ко всему на свете коровьего взгляда словно бы сама структура мира разрушается, атомы как будто перестраиваются в кристаллической решетке, и вместо алмаза получается уголь, грязь и удушливая пыль. Мы сегодня просто по брови в том, в чем оказались несчастные розы катастрофически ошибившегося в выборе ценностей русского гения, - так, что существующее положение вещей уже впору объявлять национальной катастрофой.

А наша общеизвестная экзальтированная любовь к ушедшим стоит отдельного исследования. Я же готова цветы, внимание, участие, внезапно проснувшуюся любовь и чувство вины за все, что уже не исправить, причитающиеся моему скромному надгробному холмику, забрать авансом сейчас, при жизни. А холмик, я думаю, простоит как-нибудь и без этого.


Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.